Из-за текста высовывается довольная рожа  Автора.


              ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

                     Те же и  Автор.

Автор.  Ыбыбыбыбы!

                         Занавес

Раньше моей настольной книгой была «Энциклопедия вымышленных существ. Энциклопедия всеобщих заблуждений». Сейчас она стоит на полке. Я не открывал её с тех пор, как появились социальные сети и википедии.

Кстати, домофоны ELTIS™ открываются ударом электрошокера в электромагнитный замок.

Электрошокера у меня нет. Пытаясь открыть дверь нажатием кнопки «8», я говорил, что жить интереснее всего именно в нашей стране. Этой стране. Домофон сломался, и собеседник со мной согласился.

Я возвращался домой, и меня сбила машина. Она неслась по тротуару, потому что улица уже давным-давно перекопана. Была поздняя ночь, и я бы умер, если бы той же самой дорогой не шёл мой лирический герой. Он нёс домой красное остроконечное ведро, украденное у дорожных рабочих.

В реанимации мне приснилось предупреждение на стартовой странице самой главной социальной сети: «Любые совпадения с реально существующими людьми и событиями случайны или используются в пародийных целях».

Мне очень нравится этот сон, и я его обязательно где-нибудь использую.

Этот журнал — дневник, который прячут под подушкой. В нём ничего страшного и всего понемногу. Чтобы мама всё знала и не задавала вопросов и не задумывалась и не сомневалась и не беспокоилась. Мой дедушка был пограничником, уж я-то знаю толк в таких вещах. Лучшее место — там, куда никто не посмотрит. Привет.

Когда тебе лучше, ты катишься поближе к горячему крематорию. Тела расширяются, атомы двигаются быстрее. Позитивные процессы нужно ускорять. Когда тебе хуже, ты катишься поближе к холодному моргу. Тела сжимаются, атомы двигаются медленнее. Негативные процессы нужно замедлять. Следуя этой нелепой доктрине, они поставили все койки на рельсы.

Когда головной мозг контужен, лучше думать, что ты — герой романа. Ты живёшь в доме, который предшествует первой главе. Однажды ты заболел, тебе приснился этот жуткий госпиталь. Всё, что ты после этого сможешь вспомнить или выдумать, — это разрозненные черновики чьей-то книги. Ведь если нет другого автора, кроме тебя, то болеть совсем невыносимо, правда?

Во внутренности. Что день, что за — видят.

Сегодня утром на Сосновоборcкой атомной электростанции произошёл выброс радиоактивных веществ, и сейчас над Петербургом висит смертоносное облако, в котором правоохранительные органы ведут розыск злоумышленников, спровоцировавших распространение заведомо ложной информации.

Постмодернизм победил, а мне не хватает десяти минут, чтобы узнать правду.

Сегодня соседка посоветовала мне скорее бежать в соседний магазин, потому что туда привезли сначала куличи, а потом и батюшку, который эти куличи освятил. А вчера я нашёл план когда-то не написанного эссе.

( Давно, далеко )

Это началось, <c того, что> я придумал дом, потому что моему лирическому герою было негде жить. Я много рассказал про этот дом: он расположен на Васильевском острове, сначала в нём был госпиталь, потом — общежитие. На момент начала повествования — коммунальные квартиры.

Я думал обмануть <…> создать что-то, чего нет. Сегодня я узнал, что розыгрыш не удался. Если мой герой доживёт до более или менее академического издания, то в комментариях дом номер сорок девять по Гаванской улице обязательно будет «являться прототипом». Не верьте им, не верьте им, всё было наоборот!..

Я обещаю вам, мои читатели, и тебе, мой герой, — у нас всегда и всё будет наоборот.

Один тапок оранжевый, другой коричневый, и оба — левые. Он бродит по коридору и думает о том, что день, когда по первому каналу покажут «Лебединое озеро», станет самым счастливым днём его жизни, а искусство — это способ рассказать миру о своих тапках.

Уцелевшие во время ядерной войны работники музеев пытаются выжить где-то в сибирских лесах, куда их в преддверии катастрофы эвакуировали вместе с несметным количеством произведений разных искусств. Связи с внешним миром нет, как нет и самого внешнего мира.

Большинство уцелевших совершенно потеряло волю к жизни и предпочло медленно умирать, рассматривая картины, слушая музыку или смотря кино. Чтобы спасти бедолаг и сохранить популяцию, те немногие, кто сохранил способность действовать, вынуждены прибегнуть к решительным мерам.

Все произведения искусства уничтожаются. Вводится запрет на любую творческую деятельность для тех, кто родился до катастрофы. Исключены из общения любые отсылки к старой культуре и к довоенной жизни вообще. Особенно это касается воспитания детей — никаких загадок, сказок и воспоминаний вроде: «А жили мы тогда на стольки-то углах». Жанр книги — антиантиутопия.

Этой книги не существует. Автор уничтожил её, поскольку она содержала названия многих произведений искусств и описания переживаний самого автора.

Чернила ещё не успели просохнуть, а я уже спал, уткнувшись лицом в гору бумаги. Поэтому теперь любой может видеть слова на моем лице. Однако прочесть их могу только я сам, стоя перед зеркалом. А когда чернила размазываются, кто-нибудь обязательно спрашивает, откуда у меня такие синяки. Если бы я умел шутить, то в следующий раз купил бы зелёных чернил.

— Алло, милый! Как дела? Всё сидите?
— Я говорил...
— Ах, вспомнила! Про проявку! И долго они там будут?
— ...
— Как думаешь, красиво получилось?
— Боже, как я тебя ненавижу... (бросает трубку)

Течение времени — это так естественно! О наступлении очередного праздника мой герой узнаёт по изменениям в дизайне страниц почтовой и поисковой службы.

Когда мой герой наконец напишет обязательную, кажется, для всех русских писателей книгу о судьбе маленького человека, он назовёт её «Расставание в конце лета». Ни о лете, ни о расставании не будет сказано ни слова. Пусть учёные испишут много бумаги, выкапывая глубоко зарытый в названии смысл. Пускай не пишут, если у них было детство — время никак не серьёзной и концептуальной музыки, а напротив — популярных эстрадных песен.

…ибо удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие. Когда я смотрю на то, как Интернет протискивается в мой компьютер через тоненький телефонный провод, Библия перестаёт быть такой страшной.

Иногда ночью, если соседи спят и вокруг никого нет, мой лирический герой выскальзывает из квартиры на улицу и идёт прямиком туда, куда его несут ноги. Беда в том, что живёт он — на острове. А сегодня как раз — разыгралась буря, но, пока мой герой колебался, ветер уже cтих, оставив мне только материал для метафоры.

В его жизни есть всё, кроме ветра.

Нужные слова то появляются на поверхности, то опять опускаются так глубоко, что их не достать. Мир вокруг такой радостный, тихий, светлый, тёплый. Даже на улице тепло и тихо. Я такой выспавшийся, такой нормально соображающий.

Когда мой лирический герой не может отделаться от мрачных мыслей, он зажигает сигарету и отправляется в путешествие. По коридору он идёт на кухню, расположенную почти в двадцати пяти шагах от его двери. И если он живёт в Петербурге, то коммунальная кухня — это Москва, хотя по виду из окон и не скажешь. С дымящейся сигаретой в руке мой лирический герой блуждает по вокзалу, но, не найдя выхода в город, в конце концов рассеянно стряхивает пепел на пол и возвращается назад.

Сигарета задыхается в пепельнице, а мой герой, расстроенный, — опять не увидел Кремль! — уже захлопывает за собой дверь в комнату.

Набоков писал черновики на специальных карточках. Обязательно карандашом — неудачные варианты он потом стирал, не желая кормить своей картотекой армию текстологов. Шкловский писал на маленьких бумажках, которые потом в нужном порядке развешивал на прищепках, — по всей его квартире была натянута специальная леска. Оба писателя дожили до изобретения компьютера, но это устройство не обрадовало их так, как могло бы, — будь они помоложе.

В самом конце декабря она рисует открытки, а он вырезает для них рамки из картона. В этом году у них совсем мало работы.

Сейчас вокруг меня естественная и обычная атмосфера, но даже в ней есть простор для запутанных мыслей. Если капли дождя летят в снег, не слышно их звона. Если снег идёт вместе с дождём, он сразу же тает в бесконечных лужах.

«В пределах кадра или области фокуса мы одинаково чётко видим как произвольные, так и непосредственно относящиеся к замыслу картины предметы. Чтобы выделить в их ряду что-то одно, необходимо разорвать непрерывность описания новым планом, остановкой или сменой движения взгляда.

В книге возможно остановиться только на самом необходимом, дав всё остальное пунктиром — цельность описания от этого не пострадает; более того, нам не будет казаться странным один подробно описанный предмет в окружении, заданном лишь названиями или контурами.

Может показаться, что подробное книжное описание — то же самое, что остановка движущегося взгляда в кино. Это не так: взгляд камеры останавливается на уже готовом, «сделанном»; а взгляд автора книги останавливается именно для того, чтобы сделать, «прорисовать» нужный предмет.

Средствами кино легко «констатировать» вещи, схватывать их рельеф и фактуру с такой точностью и меткостью, на которые литература вряд ли способна. Средствами литературы легко показывать «деланье» вещей, их постепенное возникновение из неопределённости материала. Книга — мастерская, кино — выставка».

Я привожу здесь этот отрывок, так как он объясняет, что такое сны-книги и сны-киноленты.

Если Вам не исполнилось ещё семи лет, не открывайте взрослых книг. Особенно предостерегаю Вас от попыток узнать, что спрятано во втором ряду, за собраниями сочинений Жюля Верна и Фенимора Купера. В лучшем случае там окажутся издания непристойные. Это Вас не испугает; Вы уже прочитали в медицинской энциклопедии обо всём, что Вас интересовало. Будет гораздо хуже, если Вы найдёте там следующее:

Подойдите к зеркалу. Ещё в младенчестве Вы научились узнавать своё отражение в нём. Сегодня Вы впервые его не узнаете.

Теперь мой лирический герой не один. Рядом с ним девушка, сны которой похожи на киноленты. Ему очень сложно уснуть, а уж проснуться — тем более. Она засыпает и просыпается почти мгновенно. Поэтому он одинок вечером, а она — утром.

Его сны похожи на книги. Такие дела.

Когда мой лирический герой ещё даже не ходил в школу, в доме у бабушки с дедушкой было много интересных вещей. Медицинская энциклопедия, заботливо обёрнутая в папиросную бумагу. Мой лирический герой не то чтобы ничего не знал о смерти: он видел её по телевизору, читал о ней в книгах. Ничего необычного.

В сказке Ф. Зальтена «Бэмби», в сцене облавы, подстреленная лисица «билась в агонии». Он спросил у мамы, что это значит. Оказалось — это та же смерть, но другая: незнакомая, неизвестная. Он открыл энциклопедию и в статье «смерть» прочитал примерно следующее: «смерть — необратимое прекращение жизнедеятельности организма». Тогда ему стало страшно.

Тогда он не знал, что это называется остранением. Не знал, как ему повезло.

     Игра

Иван. Начинаем игру!
  Фанфары.
Катя. Тра-та-та.

Когда мой лирический герой ещё даже не ходил в школу, в доме у бабушки с дедушкой было много интересных вещей. Колода карт. Десятка почему-то била короля, а дамы, вальты и буби всегда оказывались козырями.

Шестерки в игре не участвовали, они лежали на столе попарно, лицом друг к другу. Пара, проигравшая кон, сдвигала верхнюю шестёрку, открывая два символа из шести на нижней. Потом открывались четыре, потом верхняя карта переворачивалась и закрывала нижнюю целиком — получалось шесть, — потом снова сдвигалась: восемь, десять, двенадцать — проигрыш.

Ещё нужно незаметно перемигиваться с партнёром. Лёгкий кивок головы, подмигивание и облизывание губ — это тузы: виней, крестей и червей. На правой руке указательный палец — это дама крестей, самая старшая. За ней идут дамы виней и червей, а мизинец — дама бубей, младше всех. Вальты на левой руке, но их уже некогда показывать.

Мой герой иногда играет в карты, и ему теперь тоже, как взрослому, не нужны шестёрки. Однако во всех его колодах не найдётся ни вальтов, ни бубей, ни виней. Даже крести стали пропадать…

Три дня назад он понял, что с каждой новой буквой картинка становится всё красочнее и реалистичнее. Поэтому вот уже третий день он пребывает в скверном расположении духа: поручил мне делать всё, что заблагорассудится, а сам сидит за столом в окружении пустых пластиковых бутылок, ничего не пишет и ни о чем не думает. «Ничего. Может быть, в следующий раз».

Ему бы не повредила весть о скором конце света.

Я читал про смерть в книгах, видел смерть в кино. Анну Каренину переехал поезд, а Симор Гласс пустил пулю в висок. Я знаю названия тысячи травм и патологий, мне показали тысячу картинок с подписями: «утопленник», «самоубийца», «опухоль мозга», «алкоголизм», и я восхищался их реалистичностью. «Привет, смерть, давно не виделись! Ты сегодня отлично выглядишь!»

Анну Каренину переехал поезд, а Симор Гласс пустил пулю в висок. Настоящая кровь не бывает «реалистичной». Настоящая смерть — незнакомка.

Пришло время рассказать о детстве моего лирического героя. Именно оттуда родом эти странные таблички с надписью «телефон». Между Василеостровской и Гостиным Двором их было 78 штук. Зачем в тоннеле столько указателей, если свернуть всё равно нельзя?

До телефона поезда никогда не доезжали. Сколько бы мой герой не вглядывался в темноту за окном, стрелки всё время указывали в одну и ту же сторону; сколько бы он не повторял заветное слово, сам аппарат был недостижим, как идеал.

На вопросы, которые когда-то ставили в тупик его мать, он сам до сих пор не может ответить.

Похоже, что он возомнил себя писателем… Это выводит меня из себя! В приступе самоуничижения и презрения к окружающим не могу не отметить, что формат интернет-дневника как нельзя лучше подходит под определение «писатель пописывает, читатель почитывает».

Я оставил его в вагоне метро и не принимал никакого дальнейшего участия в его судьбе. Он вырос и, как это часто бывает, стал не тем, кем хотел стать. Однако нельзя сказать, что его мечта не осуществилась.

Образы проносятся сквозь сознание с такой скоростью, что мне никогда не удаётся перевести их на язык букв, слов, смыслов. В метро маленький мальчик стоит, прижавшись лицом к стеклу, и смотрит на летящие мимо провода. Ему хочется, чтобы поезд остановился, хочется выйти, рассмотреть. Но это невозможно, и он просто считает проносящиеся с бешеной — он же совсем маленький — скоростью белые таблички в виде стрелок с чёрной надписью «телефон». Это загадка: откуда в тоннеле телефон? Кто и кому звонит?.. Мальчик мечтает о том, что когда-нибудь он будет ездить в метро один, без родителей; а когда он умрёт, то станет призраком, и люди смогут видеть только его отражение в вагонном стекле, на фоне колеблющихся, несущихся серо-чёрных полос; отражение, почти заглушенное шумом времени…

Удивительное — рядом! Оказывается, любовь есть не что иное, как второй момент биографической ценности первого вида. А я-то думал.

Итак, что я знаю о своем лирическом герое? Он злоупотребляет газированными напитками и чтением желтой прессы в Интернете. Он живет в коммуналке на Васильевском острове. Дом, в котором он живет, раньше был общежитием.

Однажды, когда мой герой валялся в постели с температурой под сорок, в его голове возник образ чудовищной больницы: в ней все койки поставлены на рельсы, и пациенты постоянно перемещаются из палаты в палату в зависимости от изменения их состояния.

Он написал об этой бредовой конструкции в своем дневнике, когда узнал, что до общежития в его доме располагалась больница; что не было в его доме четырех подъездов и уютных коммуналок, а был один длинный — через весь этаж — больничный коридор, по которому койка везёт труп своего владельца из морга в крематорий, а потом возвращается — уже пустая — назад.

Выходя покурить из бывшей больничной палаты, он не может отделаться от мрачных мыслей.

Госпиталь, в который я попал с контузией головного мозга, имел весьма странную архитектуру. Он представлял собой что-то вроде ангара, разделённого на семь одинаковых помещений. Первое помещение занимала котельная, она же крематорий. В последнем расположился морг, он же холодильник для препаратов, вакцин и продуктов питания. Между моргом и крематорием располагались пять палат для раненых.

Всё это мне, очнувшемуся в полной темноте, объяснил с соседней койки солдат, который почему-то не спал и в ту же ночь умер от кровоизлияния в брюшную полость. ( Четыреста мест между моргом и крематорием )

Опытные дорожные полицейские в США всегда имеют в патрульной машине 2 галлона Coca-Cola™, чтобы смывать кровь с шоссе после аварии. Переводят ценный продукт. Мне бы, между прочим, на неделю хватило.

14-летний житель Пенсильвании готовил расправу над своими бывшими одноклассниками, собирая в спальне ручные гранаты и тренируясь стрелять из автомата Калашникова. Оружие ему доставала мать.

Женщина из Массачусетса в течение 13 месяцев чесала себе правый висок и дочесала его до дыры, через которую едва не вытек её мозг.

В одном из домов в центре Киева пожилая женщина устроила кладбище. Она приносила с улицы трупы и хоронила их в комнатах.

У жителя Барнаула на улице отобрали 500 рублей. Это обстоятельство его настолько возмутило, что он тоже решил кого-нибудь ограбить, взял дома ружье и пошел в лес. Там мужчина встретил отдыхающих и отобрал у них шашлыки.

На Красной площади в Москве столкнулись 42 маршрутки.

Ничего не происходит. По-прежнему не о чем писать домой.

Привет, давно не виделись.